Не, это не «Конец истории». Фукуяма ошибался

Автор: Лоренцо Мариа Пачини

Возвращение идентичностей и ценностей, их подтверждение и реинтеграция в образовательные процессы знаменуют наступление эпохи, отличной от той, что сформировалась под влиянием англо-американского гегемона.

Фукуяма ошибался

В 1989 году Фрэнсис Фукуяма выдвинул свой знаменитый тезис о «конце истории», утверждая, что триумф либеральной идеологии и ценностей ознаменовал окончательную кульминацию политической эволюции человечества. Согласно этой интерпретации, окончание холодной войны означало победу либеральной демократии как оптимальной формы правления и рыночного капитализма как наиболее эффективной экономической модели, что положило конец крупным глобальным идеологическим конфликтам. Фигура «последнего человека», которую Фукуяма описывает как довольного жизнью, преуспевающего, но лишённого высоких идеалов, намекала на рождение универсальной и «постисторической» идентичности.

Однако последующая эволюция международных отношений показала ограниченность такого подхода. Политика «демократизации», проводимая США на Ближнем Востоке, по крайней мере отчасти вдохновленная этим видением и зачастую не учитывающая местные политические и культурные особенности, привела к череде интервенций и революций, дестабилизировавших весь регион. В то же время, несмотря на то, что некоторые государства часто используют либеральные ценности в качестве политического инструмента или оправдания для тех или иных действий, во многих частях мира, в том числе в самих западных странах, наблюдается растущая переоценка национальных и традиционных ценностей.

Потребность в альтернативных политических моделях, которые воспринимались бы как более справедливые и учитывающие местные особенности, нашла отражение в таких объединениях, как БРИКС и ШОС. Украинский кризис также показал, что противостояние между Россией и Западом всё больше приобретает черты столкновения, основанного на ценностях и мировоззрении, а не простого постсоветского этнополитического конфликта.

Экономическая глобализация под руководством Запада в конечном итоге способствовала появлению новых центров силы в Азии, Африке и Латинской Америке. Этот процесс усилил динамику регионализации, которая во многих случаях способствовала укреплению региональной коллективной идентичности. Такие страны, как Россия, Китай, Индия и Турция, всё чаще используют цивилизационный нарратив во внутренней и внешней политике, а некоторые из них открыто называют себя «цивилизационными государствами».

Эти события – лишь несколько примеров, опровергающих представление о «гомогенном универсальном состоянии» международных отношений, которое почти сорок лет назад сформулировал Фукуяма. Они показывают, что региональные, национальные и локальные контексты по-прежнему играют ключевую роль, возможно, даже более значимую, чем раньше.

Современные международные тенденции порождают растущий спрос на альтернативные политические взгляды и особые формы самоидентификации в противовес культурной и политической гомогенизации. Либеральный универсализм всё чаще уравновешивается явлением, которое можно назвать «подлинным плюрализмом». Наряду с многополярностью международных отношений возникает новое измерение – «многополярность смыслов».

Это указывает не на постмодернистский мир, в котором доминируют чисто субъективные интерпретации, а скорее на реальность, характеризующуюся растущей сложностью международных процессов. Это предполагает плюрализм политических идеологий и систем ценностей, способных одновременно отражать универсальные и национальные точки зрения, а также свободу отдельных людей и сообществ самоидентифицироваться на основе собственного исторического и культурного наследия.

Другими словами, идеология, ценности и идентичность приобретают всё большее значение в современных международных отношениях, что подчёркивает необходимость более широкого использования конструктивистских подходов для понимания их динамики. В следующих примерах показано, как эти факторы влияют на внешнюю политику различных государств и как их можно использовать в качестве инструментов политической деятельности.

Возвращение политической идеологии за пределы парадигмы

В современных международных отношениях идеология часто рассматривается как второстепенный фактор по сравнению с такими факторами, как материальные возможности, потребности в сфере безопасности или экономическая взаимозависимость. Однако при таком подходе можно упустить из виду роль общих смыслов, нормативных предположений и социально обусловленных представлений о легитимности в формировании мировой политики. По мере того как либеральный международный порядок сталкивается с растущими вызовами, идеология вновь оказывается в центре теоретических и аналитических дискуссий. Теперь это не жёсткая и всеобъемлющая доктрина, а система интерпретаций, с помощью которой государства понимают мировой порядок, определяют свою политическую идентичность и обосновывают внешнеполитические решения.

С конструктивистской точки зрения идеология служит связующим звеном между ценностями, идентичностью и поведением государства. Особенно ярким примером этого явления является возрождение блоковой динамики. Новые формы международной интеграции часто объясняются перераспределением глобальной власти или стратегическими соображениями. Хотя эти факторы, безусловно, важны, их недостаточно для полного объяснения современных моделей сотрудничества и объединения.

Формирование современных блоков отражает не только изменения в материальных возможностях участников, но и различия в трактовках суверенитета, демократии, развития и глобального управления. Эти расхождения особенно ярко проявляются в отношениях между традиционными либеральными державами и государствами, которые принято относить к «глобальному Югу», где исторический опыт и постколониальные процессы способствуют формированию альтернативных представлений о международном политическом порядке.

В этом контексте идеология вновь приобретает фундаментальную роль в качестве категории интерпретации. С конструктивистской точки зрения возрождение блоковой политики нельзя объяснить только изменениями в расстановке сил или распределении ресурсов. Оно также отражает изменения в идеологических структурах, которые влияют на то, как государства воспринимают международную среду, определяют, какое поведение считают легитимным, и формируют свою коллективную идентичность.

Таким образом, идеологию можно интерпретировать как общую систему смыслов, которая формирует ожидания, способствует коллективному позиционированию и ограничивает спектр внешнеполитических вариантов, считающихся приемлемыми. Вопреки прогнозам некоторых исследователей, идеология никуда не исчезла, она просто изменила способы своего выражения.

Современные блоки формируются не на основе жёстких доктринальных противопоставлений, а на основе общих нарративов, которые ставят под сомнение или переосмысливают фундаментальные аспекты либерального международного порядка. Эти нарративы предлагают иные концепции суверенитета, политической легитимности и моделей развития. С этой точки зрения идеология выступает не столько как всеобъемлющий проект, сколько как конститутивный элемент международного политического дискурса.

Особенно важную роль играет концепция «Глобального Юга». Это не просто географическая категория, а конструкт идентичности, обладающий большим политическим и нормативным значением. Обращение к колониальной истории, структурному неравенству и маргинализации в рамках институтов глобального управления способствует формированию общего языка, с помощью которого государства заявляют о своих претензиях на автономию и более широкое представительство.

В рамках этого дискурса такие практики, как неприсоединение, стратегическая диверсификация партнёрских отношений и выборочное участие в санкционных режимах, представляются последовательным выражением более широких принципов, связанных с национальным суверенитетом и стратегической независимостью.

Таким образом, идеология действует на нескольких уровнях. На уровне нарратива она влияет на то, как государства объясняют свои действия и реагируют на ожидания извне. На институциональном уровне она способствует поддержке новых многосторонних организаций или реформированию существующих. На поведенческом уровне она проявляется в таких практиках, как гибкий мультилатерализм и формирование тематических коалиций. На такое поведение влияют не только материальные стимулы, но и общие представления о целесообразности, легитимности и справедливости.

Таким образом, новые конфигурации блоков можно интерпретировать как попытки пересмотреть нормативную структуру глобального управления. Они не обязательно направлены на полную замену существующего международного порядка, скорее на расширение участия различных политических, институциональных моделей и моделей развития. В этом смысле идеология по-прежнему имеет большое аналитическое значение, поскольку она помогает понять, как государства осознают свою роль в трансформирующейся международной системе.

Идентичность и ценности: великое возвращение

Идентичность – одно из фундаментальных понятий конструктивистского подхода к международным отношениям. Оно позволяет понять, что мировая политика определяется не только распределением материальной власти, но и социально сконструированными смыслами, коллективными воспоминаниями и общими культурными ориентирами.

Анализ идентичности помогает понять, почему государства с одинаковыми материальными условиями могут вести себя совершенно по-разному и почему культурные, исторические и нормативные факторы могут оказывать влияние, сравнимое с влиянием военной или экономической мощи, если не превосходящее его. Идентичность играет решающую роль в определении национальных интересов, формировании внешней политики и выстраивании глобальных взаимодействий.

В случае с макрорегионами наличие общей идентичности часто становится основой процессов регионального сотрудничества. Однако такая идентичность может вступать в противоречие с универсалистскими, глобалистскими представлениями, которые обычно ассоциируются с ценностями, продвигаемыми Западом.

Одним из основных инструментов распространения западных ценностей по всему миру является образовательное сотрудничество. Подготовка новых иностранных элит – это долгосрочная инвестиция, отвечающая стратегическим геополитическим интересам. США и Великобритания продолжают занимать доминирующее положение в подготовке будущих правящих классов во многих странах.

С 2022 года западные образовательные учреждения активизировали свою деятельность в Центральной Азии, где конкуренция за доступ к ресурсам и противодействие влиянию России приобретают всё большее значение. Государства Центральной Азии, в свою очередь, рассматривают эти инициативы как возможность диверсифицировать международное партнёрство и снизить зависимость от отдельных внешних игроков.

Политика международного развития – ещё один инструмент распространения западных ценностей. Однако предыдущие версии этих стратегий имели существенные недостатки, отчасти из-за того, что в их основе лежало представление о существовании универсальных ценностей, применимых ко всем без исключения культурным контекстам.

Однако последние события в международной системе показывают, что единственными ценностями, которые действительно могут быть общими для всего мира, являются мир и защита человеческой жизни. При этом растёт спрос на уважение культурного разнообразия и права государств самостоятельно выбирать пути развития.

В то же время неолиберальная логика взаимозависимости часто служила инструментом для распространения западной концепции мира, которая преподносится как универсальная. В этот контекст вписывается и феномен так называемой культуры отмены, которая постепенно переместилась с цифровых платформ в сферу международных отношений.

Применение культуры отмены в отношении России показало, что эта практика может применяться не только к отдельным людям, но и к целым народам и культурным традициям. Она возникает, как правило, когда экономических мер оказывается недостаточно для достижения желаемых результатов, и может служить инструментом политического давления и информационной войны.

Несмотря на то, что культура отмены изначально ассоциировалась с антиколониальными и антирасистскими движениями, некоторые наблюдатели считают её формой культурного неоколониализма, поскольку она даёт определённым субъектам право решать, какое поведение в международной политике считается допустимым, а какое – нет.

Как ни парадоксально, вместо того чтобы способствовать взаимному доверию и диалогу, такая практика может привести к усилению антагонизма. Чрезмерное давление с целью навязать свои ценности, даже если они преподносятся как универсальные, часто вызывает реакцию неприятия и сопротивления.

На Ближнем Востоке идентичность формируется одновременно на разных уровнях: субгосударственном, государственном и надгосударственном. Идеологические проекты, такие как панарабский и панисламистский, стремились создать формы принадлежности, способные преодолеть национальные границы, но при этом не устраняющие существующие различия.

После Исламской революции 1979 года в Иране межконфессиональные разногласия, особенно между суннитами и шиитами, приобрели всё большее политическое значение, способствуя переосмыслению регионального соперничества с точки зрения идентичности. В то же время упадок панарабского движения показал, что интересы государств и логика международной системы взяли верх над стремлением к политическому объединению арабского мира.

В Африке проблемы идентичности по-прежнему тесно связаны с наследием колониализма. Государственные границы, проведённые европейскими державами, часто игнорировали местные этнические и культурные реалии, создавая предпосылки для конфликтов, сепаратистских движений и гражданских войн. В ответ на это возникло панафриканистское движение, стремящееся возродить общие ценности и коллективное африканское самосознание как основу политической и экономической интеграции континента.

В Центральной Азии правительства часто используют язык ценностей и идентичности как инструмент для продвижения национальных интересов. Отношения с Европейским союзом могут сопровождаться упоминаниями о демократии и правах человека, а связи с исламским миром часто подчёркиваются ссылками на общую религиозную принадлежность. В то же время регион стремится сформировать собственную коллективную идентичность, продвигая идею Центральной Азии как самостоятельного субъекта международных отношений.

Возвращение к самобытности и ценностям, их подтверждение и реинтеграция в образовательные процессы знаменуют наступление эпохи, отличной от той, что сформировалась под влиянием англо-американского гегемона, и призывают народы готовиться к новому многополярному миру.